Педагоги школы-студии

Педагоги школы-студии

В течение многих лет всего два педагога определяли курс нашей школы – ее дидактическую и психологическую линии. Это – Михаил Белоусов, взявшийся за это после семи лет штатной работы в прессе. Это – Анатолий Зимичев, сторонник индивидуализации обучения и автоматизации всех репродуктивных и рутинных учебных процессов, доктор психологии, профессор, автор известных трудов по политической психологии и саморазвитию. Опыт такого творческого дуэта может быть полезен вам и вашей школе, если вы захотите ее открыть

«Кроме общего всем нам дела, у приобретших знания есть еще дело: поделиться этими знаниями, вернуть их назад тому народу, который воспитал вас».
Лев Толстой,
«Ответ тифлисским девушкам
в 1887 году»

МИХАИЛ БЕЛОУСОВ И АНАТОЛИЙ ЗИМИЧЕВ

Михаил Белоусов и Анатолий Зимичев - два бессменых педагога: журналист и психолог, кандидат педагогики и доктор психологии.

Михаил Белоусов,
директор школы-студии:

1969 год. Михаил Белоусов глазами и рукою художника «Смены»-студенческой Валерия Базунова, выпускника Высшего художественно-промышленного училища имени В.И.Мухиной, коллеги и соавтора.

– Первой встречей с журналистикой я обязан Виталию Соболю, работавшему в 1960-х года корреспондентом многотиражки «За строительные кадры» в Ленинградском инженерно-строительном институте. Он пригласил меня в пресс-группу «Мангышлак», куда впервые летиом 1966 года отправился большой студенческий строительный отряд из Ленинграда. Июль, август и сентябрь на свой страх и риск, без всякой профессиональной подготовки, я на авось едил по 1500-километровой трассе, чтобы привезти в Макат, где располагалась редакция, что-то, на мой взгляд, важное. Верстали и печатали газету «Строитель магистралей», на лето перешедшую под начало штаба студенческого отряда, в Гурьеве. Там я попробовал набора и верстки, там отбраковывал оттиски газеты, сошедшей с печатного станка, потом тащил 1000 экземпляров на себе до железнодорожной станции, привязывал пачки к поручням на открытых тамбурах вагонов или рядом с цистернами под магышлакскую нефть, а затем развозил газеты по всей трассе, по дороге сортируя пачки, чтобы передать их стройотрядовским курьерам. В общем, там было больше романтики и переживаний, чем журналистики. Может быть, по этой причине я даже не задумывался о возможной карьере журналиста. И, вернувшись в Питер, окунулся в свою студенческую жизнь, наполненную до краев настолько, что неделями не показывался в родительском доме: занятия, сборная по волейболу, студенческая сцена, первые собственные песни и выступления... В общем, было просто не до прессы.

Летом 1967 года было основано специальное приложение к газете «Смена» – «Смена» на студенческой стройке. И уже другой корреспондент нашей многотиражки, Валерий Чегаев (его стол с пишущей машинкой стоял в редакции рядом со столом Виталия Соболя), пригласил меня поработать. Я был бы дураком, если бы не воспользовался этим предложением. Но думаю, что все равно это был случай. Валерий видел несколько заметок в многотиражке, которые я настрочил в обеденный перерыв на краешке редакционного стола. Кое- что мы уже сочиняли вместе с моим однокашником Сашей Клячко, но это было больше для капустников и студенческой сцены, чем для печати. Правда, наши проделки на сцене уже обсуждались на страницах многотиражки. Но никакого особенного значения мы им не придавали, как и нашим заметкам. Единственное, что мне не нравилось в предложении Чегаева, так это то, что Ленинградская область – не огромный Казахстан. Правда, область я знал только по воскресным походам с одноклассниками и выездам на морковку с однокурсниками. Поскольку лето 1966 года в денежном выражении было весьма удачным, я мог поездить в командировки по Ленинградской области на своей «яве-250» и основательно освоил эти места, накручивая порой до 700-800 километров в день. Но лишь закончилось лето, я вернулся к привычной студенческой жизни. Может быть, чуть-чуть ближе стала мне и газета, но точно – не больше!

1970 год. Михаил Белоусов – редактор специального стройотрядовского приложения к газете «Смена» – на фестивале стройотрядов Лужского района Ленинградской области.

1968–1969 годы мало чем отличались. Просто студенческой газете стали уделять больше внимания в самой «Смене» – теперь она версталась и печаталась там же, где и «Смена»-большая, а студенческая редакция расположилась в комнате летучек. А еще у нас прибавилось командировок за пределы Ленинградской области – от Мурманска, где я родился, до Приморского края, куда добрались ленинградские студенческие отряды, насчитывавшие уже 30000 человек.

Михаил Белоусов и Алексей Марков, фотокорреспондент, перед командировкой по Ленинградской области.
Но только в начале лета 1970 года, когда неожиданно для меня, редактор «Смены»-студенческой Анатолий Ежелев, два года бережно исправлявший мои тексты, вдруг представил меня собравшимся на первую летучку «Смены»-студенческой в качестве редактора, а сам объявил о своем переходе в «Известия» – собкором. Конечно, тогда я не думал, что и меня ждет похожая судьба.

Алла Алексеевна Белякова – мой первый сменовский редактор.

Так я впервые стал редактором. Это случилось через неделю после защиты диплома в институте и после того, как я получил рекомендацию в аспирантуру сразу от двух кафедр: металлических конструкций и сопротивления материалов. А осенью, когда сезонная работы «Смены»-студенческой завершилась, меня, можно сказать, поймала в редакционном коридоре главный редактор «Смены» Алла Алексеевна Белякова и спросила, чем я собираюсь заниматься дальше. И тут же сказала, если я хочу работать в «Смене», то могу приступить к ней с ближайшего понеедельника. Вот так, без лишних слов и раздумий, решилась моя судьба. Мне было 25 лет, и я, казалось, неплохо представлял себе газету и труд журналиста. Но во взрослой «Смене», где я тогда был самым молодым из корреспондентов, пришлось все начинать сызнова.

1969 год, декабрь. Михаил Белоусов – корреспондент специального стройотрядовского приложения к газете «Смена» и студент-дипломник 5-го курса Ленинградского инженерно-строительного института – вместе со своим шефом, заведующим отделом учащейся молодежи Анатолием Ежелевым и сотрудниками редакции, собравшейся по случаю юбилея газеты.

Меньше чем через год работы в «Смене» меня назначили заведующим отделом учащейся молодежи – тогда самому молодому заву было под сорок. А мне – 26. И здесь я сразу столкнулся с потоком старшеклассников, которые всячески добивались, чтобы их опубликовали, хотя бы разок-другой, хотя бы по несколько строк, чтобы представить эти публикации в университет, на факультет журналистики. Это было ужасно! В лучшем случае, они обладали калиграфичесчким почерком. А что еще можно иметь за душой в 15 лет, проведенных в благополучной ленинградской школе, причем в одной и той же? Никакого опыта, кроме списывания, шпаргалок и стенгазеты, контролируемой классной дамой. Как только мог, я отговоривал их до поры отложить свои желания. Большинство с этим соглашалось. Но если кого-то из них мне все же не удавалось отвадить от газетного ремесла, я давал всегда один-единственный совет: поступайте только на заочное отделение, а днем работайте в газете, пусть даже курьером. Из нескольких таких девчонок – а большинство рвущихся на журфак с некоторых пор составляют именно девчонки – вышли корреспонденты многотиражек. Редко кого я встречал в городской и областной прессе и совсем не встречал в центральной.

Тем не менее опыт встреч и работы с ними понемногу продвигал меня к проблемам профессиональной подготовки. Даже почитать о журналистике было в то время негде. Главным учебником на журфаке был справочник журналиста и лекции преподавателей, большинство из которых либо не работали в газетах, либо журналистская биография у них, мягко говоря, не сложилась.

На пресс-конференции – Михаил Белоусов и Александр Веретин.

Я обзавелся толстенной книгой Джона Хоэнберга, профессора Высшей школы журналистики Колубийского университета. Ее мне привезли через третьи страны. А еще мне немало помогли разного рода инструкции и наставления, которыми снабдили меня на корпункте АПН в Ленинграде. В общем выходило, что и учебников не было, и ученики были слишком нежного возраста, явно не готовые к занятиям взрослой журналистикой. Когда же наступало новое лето, и меня опять назначали редактором «Смены»-студенческой (так было до 1974 года), всякий раз я сталкивался с проблемой готовности нового отряда «корреспондентов на час» к профессиональной работе.

Геннадий Николаевич Селезнев, главный редактор «Смены», потом «Комсомольской правды», «Учительской газеты», «Правды» и спикер Государственной Думы России, а главное, руководитель, который первым  санкционировал студийную подготовку журналистских кадров.

Летом 1977 года мне пришлось вновь взяться за редактирование «Смены»-студенческой, и тогда я поставил новому (пятому в моей сменовской биографии) главному редактору «Смены» Геннадию Селезневу свои условия. Во-первых, он должен был разрешить мне комплектовать редакцию по своему усмотрению, в частности, хоть с улицы. А чтобы газета все-таки выглядела профессиональной, он, во-вторых, разрешил мне организовать занятия для этих корреспондентов-волонтеров (этот опыт вошел в историю школы-студии как опыт «студии ноль»). В-третьих, в случае удачной работы и учебы, Селезнев обещал мне открыть осенью 1977 года школу-студию при редакции, где этот опыт работы по отбору и подготовке кадров можно было бы использовать на благо всей редакции, каждый год терявшей по несколько человек, которые переходили из молодежной «Смены» во взрослые редакции газет Ленинграда. Так все и произошло. И в декабре 1977 года был объявлен набор в первую школу-студию.

В феврале 1980 года мне позвонил Валерий Николаевич Ганичев, главный редактор «Комсомольской правды». До сих пор о встречах с ним и работе под его началом у меня самые добрые воспоминания. Но чтобы попасть в «Комсомолку», было, оказывается, мало одного согласия главного редактора. Приехав в Москву на смотрины, я прошел 27 собеседований в ЦК комсомола и в редакции (включая разговор с бывшим сменовцем, который, переезжая в Москву, обещал, что пока он там, никому не светит попасть в редакцию «Комсомольской правды»). Прожил в Москве на казенных харчах больше месяца. К слову скажу, что на утверждение меня в «Советской России» ушло дня три, а в «Труде» – несколько часов. Вот чем уже тогда отличалась заигравшаяся в бюрократию молодежная пресса от взрослой, профессиональной.

Вскоре Ганичев ушел из редакции, а вместо него пришел старый мой знакомый по смене Геннадий Селезнев. Но еще до его прихода меня отправили в Кондопогу, поработать в выездной редакции «Правды», где для этого собрали коллег из самых разных центральных газет. Отличное было времечко! А главное, что никто не мешал мне продолжать работу со второй, а потом с третьей и четвертой студиями.

Несколько строк к шаржу – это из последнего, 17-го, выпуска выездной редакции «Правды», собравшей в конце лета 1980 года в Кондопоге собкоров едва ли не всех центральных газет СССР.

Цель этого сбора – собкоровский пост на пуске 9-й, самой мощной и современной тогда, бумагоделательной машины в СССР. В этом пуске были интересованы все газетчики – треть газет страны печаталась на кондопожской бумаге. Прекрасная была идея – мы, вчерашние конкуренты, хорошо познакомились друг с другом: Виктор Молчанов («Правда»), шеф-редактор нашей, единственной в СССР газете, которую не читала и не проверяла цензура, и мы, Виктор Куликов («Сельская жизнь»), Василий Литвинов («Лесная промышленность»), Джангир Агаев и Борис Миронов («Правда»), Александр Порецкий («Труд»), Вячеслав Круковский («Социалистическая индустрия»), Виктор Сенин («Правда»), Сергей Кожеуров («Комсомолка») – его сменил на корпосту Михаил Белоусов...

1980 год. Михаил Белоусов глазами и рукою художника «Правды» Джангира Агаева.

ПОДПИСЬ К ШАРЖУ

Последним к нам
Пришел, но скоро
Вещал с апломбом
Гренадера.
И широко,
Во всей красе
Себя верстал
На полосе.
А мы, сермяги,
Только знали,
Что бойко
«Дырки» затыкали.

1981 год. На полу Синего зала редакции вповалку с коллегами Михаил Белоусов – собственный корреспондент «Комсомольской правды» по Ленинграду, Ленинградской и Мурманской областям, Карельской АССР, заведующий корпунктом. Ищите - слева, головой к столу, он – третий.

В 1984 году и я, наконец, перешел на работу во взрослую прессу – в «Советскую Россию». Об опыте «Комсомольской правды» скажу кратко: для собкора «Комсомольской правды» это, прежде всего, опыт приема, сопровождения и проводов гостей из Москвы. По моим подсчетам, в течение года в Ленинград наезжало около ста человек, каждый на два-три-четыре дня. Единицы – по делам редакции, большинство – провести время. При этом каждый из них предъявлял свои особые пожелания и даже требования в части проживания, автообслуживания и культурной программы. А потом докладывал об этом коллегам в Москве, из чего и создавалась оценка труда собкора. Творчеством там позволяли себе заниматься только тоже несколько сотрудников из Москвы, а собкорам оставалась официальная информация о мелких событиях. Если хочешь, чтобы твой материал отметили на летучке, надо подписать его двумя фамилиями - с этим я тоже столкнулся. Поэтому и расстался с моими коллегами, среди которых я, несмотря ни на что, нашел весьма профессиональных журналистов.

В «Советской России» я еще раз убедимлся в том, что газета – это главный редактор. И Михаил Федорович Ненашев – тому подтверждение. То, что было до него, мне неизвестно. То, что стало после него, несравнимо хуже и хуже. После его ухода народ повалил из редакции, как во время стихийного бедствия. Я в этом списке беженцев был, кажется, 75-й по счету... Ушел, не задумываясь о будущей работе, и почти два года промышлял заказами «Ленинградской правды» и журнала «Костер», кстати, замечательные были командировки и рубрики! Одновременно пришлось и приостановить занятия в школе-студии...

1980 год, 1 октября. Михаил Белоусов – собственный корреспондент «Комсомольской правды» на перекрытиии Финского залива первым камнем – глазами фотокорреспондента Ильи Гричера. Пришлось для оживления праздничного кадра первым прыгнуть на гранитную глыбу.

В «Труд» меня пригласил главный его редактор Александр Серафимович Потапов, предупредил, что разузнал обо мне кое-что в ленинградском обкоме партии, например, что я неуправляемый человек. И заметил, мол, у меня тут народ управляемый вполне, поэтому одного неуправляемого выдержу. И до поры выдерживал. Почти три года я с большим удовольствием работал с коллегами из «Труда» – замечательное, творческое было время. Но на дворе становилось все тревожней, наступил 1990-й год. Почувствовав рост интереса в Питере к местной информации, я предложил главному дать побольше прав корпунктам, начать выпуск «Труда» с акцентом на местную информацию. Никакой реакции! Сказалась предыстория главного – он работал прежде в ЦК партии.

1985 год. Михаил Белоусов – собственный корреспондент «Советской России» по Ленинграду, Ленинградской, Псковской и Новгородской областям, Карельской АССР, заведующий корпунктом, в дни «Советской России» в Ленинграде. Слева на снимке – главный редактор Михаил Федорович Ненашев.

Когда одна за другой стали рождаться фронты и партии, когда, побывав на двух-трех их встречах, я вдруг приглашался чуть ли не президиум, я дал понять главному, что мог бы обо всей этой политической кутерьме собрать занятный материал. Например, вступить сразу в три партии, попытаться сделать там карьеру, а потом рассказать об этом читателям. Главный промолчал. Но первым тестом для главного была подготовленная мною беседа с Ниной Андреевой, выступление которой в «Советской России» вызвало бурю откликов. Андрееву называли чуть ли не буревестником перестройки. А на нее посыпались угрозы недругов – весьма известных в Питере персон. О том, как она и ее семья прожили год после публикации сенсационного признания, она и рассказала в этой беседе. Но опять в ответ из редактората – никакой реакции.

Тогда я собрался в Москву, явился к главному и спросил, почему. Потому что на следующий день после публикации этой беседы меня уволят, сказал он в ответ. Комментарии излишни. В общем, все эти пробуксовки сделали свое дело. Я перестал держаться за редакцию, где мне осталась, как отдушина, разъездная, пусть интересная, но все-таки весьма далекая от настоящей жизни России работа спецкора отдела культуры. Еще больше года меня не увольняли из редакции, хотя я уже делал другое дело – газету «Невский проспект», которую сам учредил и сам издавал почти семь лет. А вместе с проектом новой газеты возобновилась работа школы-студии, пятой по счету.

1989 год. В толпе коллег Михаил Белоусов – собственный корреспондент газеты «Труд» по Ленинграду, Ленинградской, Псковской и Новгородской областям. Ищите – глаза и шевелюра торчат справа вверху!

 

Анатолий Зимичев,
главный психолог школы-студии,
профессор психологии,
автор идеи и проекта
класса без учителя.

1979 год. Анатолий Зимичев – бессменный главный психолог школы-студии, ныне профессор и доктор психологии, автор курса «Психология общения в условиях необходимых контактов», который прошли под его началом четыре поколения студийцев-сменовцев.

Историю этого человека мне удалось описать в книге «А.З. есмь», она вышла в свет в 2008 году. А.З. – это Анатолий Зимичев. В 2013 году вышло второе издание этой книжки – «Доктор Гаос», потолстевшей наполовину. Кстати, издателем была Татьяна Маякова, выпускникца нашей первой школы-студии.

С разрешения Анатолия Михайловича мы представляем здесь выдержки из этой книги.

Из книги М.Белоусова «А.З. есмь. Жизнь как размышление», из той ее части, где действие идет одновременно с созданием школы-студии, в которой всего три месяца, как начались занятия:

2008 год. Вышла в свет книга об Анатолии Зимичеве, профессоре и докторе психологии, авторе курса «Психология общения в условиях необходимых контактов», который прошли под его началом четыре поколения студйцев-сменовцев.

...Представьте себе Ленинградский Дом ученых, бывший великокняжеский дворец на левом берегу Невы, сразу за Эрмитажем, а ныне своего рода клуб Академии наук. И все происходящее в нем отзывается не только в Ленинграде. На это рассчитывали устроители дискуссии. К этому располагал аншлаг в зале, сцену которого едва ли не с утра оккупировали юные психологи. Устанавливали подрамники с живописными картинами, развешивали плакаты, диаграммы, таблицы. Все было похоже на грядущую защиту какой-то диссертации. Но какой, понять было не просто. Ученый народ собрался будто встречать новую эру.

Анатолию Михайловичу Зимичеву, который открыл дискуссию своим сообщением, казалось, что этому празднику ничто не мешает, что речь идет не о признании идеи, не о споре ради спора. Речь идет о том, готово ли научное сообщество оценить свой собственный потенциал, свои интеллектуальные силы, чтобы шагнуть в эту новую эру – эру ускоренного обучения без помощи учителей, эру обучающих машин? А если готово, то какой вклад могут внести в этот проект физики, химики, врачи, электронщики, программисты, художники, композиторы, кинематографисты и даже юристы?

Несколько часов размышлений, сомнений и даже возражений вызвали сначала пристальное внимание до гробовой тишины в зале, потом легкое замешательство с глотанием таблеток, потом бурю предложений и дополнений в сопровождении аплодисментов. И, наконец, как после глубокого вдоха, аудитория выдохнула свое одобрение: даже если кто-то из коллег в смежных и пограничных науках был не совсем уверен в своих силах, надо пробовать, исследовать, испытывать. Зимичева и его молодую команду, которая за эти несколько часов явно возмужала, потому что, как никто, страдала, потому что молодость не терпит критики. Но это был другой случай – они вместе со своим шефом, еще играя в психологию, оказались у врат большой науки, и ученые мужи, стоявшие на страже, вдруг или не вдруг пропустили их в свой мир. Причем, не поощрительно похлопывая по плечу, а с уважением разглядывая молодое, незнакомое племя...

Через неделю, перед самым днем рождения, Зимичева пригласили в Смольный, поздравили, объявили о всяческой поддержке. Еще через несколько дней его ученики стали штатными научными сотрудниками, а сам он официальным руководителем своего фантастического проекта...

2008 год. Полуденный выстрел юбиляра с Нарышкина бастиона Петропавловской крепости - Анатолию Михайловичу исполнилось семьдесят...

...А.М.Зимичев: Еще десять лет – с 1978 года по 1988 год, несмотря на многообразие научных и педагогических пристрастий, отчего я прозвал себя многостаноч-ником, были, по-моему, временем одной ведущей идеи. В эти годы уже не на бумаге, не в чертежах и докладах, а в конструкциях, в приборах и устройствах, обрел реальные черты тот фантастический проект обучающей машины, о котором писал в 1638 в своей «Великой дидактике» чешский педагог-реформатор Ян Амос Коменский.

Нашу «машину» – по сути большую и сложную систему автоматизированного обучения – мы, в мыслях уже прожившие с нею почти целое десятилетие, начали с нуля. Другой бы на моем месте мог перегореть, пережить свои желанья, переключиться или все бросить. Но жизнь складывалась так, что черных полос в ней становилось меньше, чем светлых, и хоть они по-прежнему и непредсказуемо чередовались, я все еще надеялся. На то, что сумею доказать, как важен наш проект для Питера, для России. На то, что меня поймут не только коллеги-ученые, но и педагоги-практики. На то, что нас поддержит, наконец, государство, по своему статусу ответственное за образование граждан, за готовность к новой жизни особенно подрастающего поколения.

Сколько разочарований я испытал прежде, в одиночку! Сколько отсидел в карцерах! Сколько придуманного нами застыло в чиновных тупиках! Я, конечно, что-то списывал на свои грехи, на свою судьбу. Но теперь я был не одинок, со мной рядом были мои единомышленники, мои ученики и моя семья. Всем им в эти годы я был обязан ощущением грядущего генерального наступления науки...

2008 год. Гильза на память – часть крепостного ритуала, состоявшегося по инициативе учеников Анатолия Зимичева: из экспериментальной психологической лаборатории Дворца пионеров и из школы-студии.

...Представьте себе Ленинград весной 1978 года. Партийные и советские верхи одобрили идею обучающей машины. Расщедрилось управление профтехобразования. Ученые-разработчики получили под эксперимент этаж – около двухсот квадратных метров – в доме, где той зимой был пожар. Сюда, на пепелище напротив Зимнего стадиона, на третий этаж бывших спален Пажеского корпуса, и высадился десант ученых во главе с Анатолием Зимичевым.

Фирма, в которой он тогда работал – Всесоюзный институт электроизмерительных приборов – взяла на себя расходы по ремонту. Помогали психологам все, кто мог и как мог. Кто-то бочкой черной краски. Друзья по аэрофлоту – самолетными креслами от Ту-104. Даже солдаты с городской гауптвахты выгребали отсюда мусор. А Зимичев, когда требовалось, садился за баранку грузовика. Уж больно хотелось поскорей заняться своим делом. И еще не осела строительная пыль, еще пахло гарью и не высохла краска, они уже собирали первую в стране и в мире автоматизированную обучающую систему – в своем роде класс без учителя.

И настал тот сказочный день, когда зазвенел звонок в этот класс. Человек с улицы, перейдя порог, забывал здесь сразу не только о шуме трамваев, толчее в метро, тяжелых металлах и выхлопных газах с перекрестков Невского проспекта, но даже о радиации, которой пугал в новостях местный телеведущий. Для начала было неплохо...

ВОПРОС: Как все это объяснить с точки зрения психолога и педагога?

ЗИМИЧЕВ: Нам нужен был отключенный от мира ученик. Для этого он должен был попасть в среду, где все помогало ему забыть о том, что до порога, и на-строиться на то, что будет здесь. В этот необычном классе с черно-сине-золотистыми стенами, под сенью густых кустов, среди огней, музыки и разных запахов все чувства подчинялись целям учебы и управлялись обучающей программой. То голосом диктора, то морзянкой звуков, то видеорядом быстро предъявляемой учебной информации. Даже отдых в самолетном кресле, даже чай в избушке с ярким солнечным светом в искусственном окне были под ее контролем. Только так мы гарантировали эффект обучения. И он был: за 32 часа вместо 156 часов в профтехучилище мы обучали слепому методу машинописи или печатания на клавиатуре компьютера. Причем, обучали лучше, чем в обычном классе.

ВОПРОС: Вы не боялись, что ваши учащиеся свихнутся от необычных нагрузок?

ЗИМИЧЕВ: Боялись. Когда взялись внедрить уже запатентованную программу ускоренного обучения машинописи – нашу первую ласточку, то сразу же задумались о психических последствиях. И почти сразу выяснили, что эта программа работает на грани фола, то есть неврозов для учащихся. Это, например, потому, что учебная информация предъявлялась им на очень высокой скорости. Вспомните те секунды в каком-нибудь старом кинотеатре, когда вдруг убыстрялось действие на экране. Сразу свист, гам – сапожники! Такое же невозможно смотреть и оставаться спокойным. Надо было исследовать состояние учащихся при больших нагрузках, чтобы использовать человеческие ресурсы, но не резервы его психики. Для этого пригласили коллег из психоневрологического института. А чтобы не переходить границы дозволенного, испытание начали с себя. Первыми вошли в учебный класс и проверили на себе программный механизм сами экспериментаторы. Вот почему никакой невроз стал невозможным. А впереди была разработка собственных обучающих программ, с учетом полученных результатов. В сущности, каждая такая программа была сама по себе учителем. Но учителем необычным – у него не менялось настроение после нахлобучки директора или неурядиц в семье, у него не было любимчиков и изгоев, он не мог заболеть и сорвать занятие, он был оптимальнейшим из учителей, потому что соединил в своем предмете все лучшее, что узнало и накопило человечество. Ради этого и строилась новая педагогическая система с одинаковым для всех учителем. И теперь можно было вплотную заняться учениками, например, подобрать их так, чтобы они не мешали друг другу учиться.

ВОПРОС: Кроме идеального учителя, вам потребовались идеальные ученики? Разве такое возможно?

ЗИМИЧЕВ: Оказывается, возможно. Мы экспериментально установили: если в учебной группе, состоящей из девочек, появляется мальчик, или наоборот, то эффективность обучения падает не менее чем на 25 процентов. Исключив этот отвлекающий момент, мы обучаем быстрее и лучше. Прежде за раздельное обучение мальчиков и девочек ратовали лучшие умы России. Известна позиция Ивана Бецкого, который оставил на этот счет письменную декларацию. По этому идеалу создавались все кадетские корпуса, Царскосельский лицей, институт благородных девиц, потом женские и мужские гимназии и школы. Уже в наше время многие страны считали своим величайшим достижением введение раздельного обучения в средней школе. А у нас, как известно, оно продержалось до смерти Сталина. И с тех пор никому не ясно, какого пола наша школа? Было закрыто большинство суворовских училищ, государство отказалось от целенаправленного – значит дифференцированного, раздельного – воспитания юношей и девушек. Педагоги-мужчины в большинстве отвернулись от школы. А сама школа с той поры может только мечтать о классе с идеальными учениками. Мы эту мечту экспериментально вернули в наш класс, неопровержимо доказав, как это важно. Другими словами, послужили истине. Теперь мы могли заняться совершенствованием учебной информации и способов ее предъявления. Но для этого требовался класс уже следующего поколения...

Ирина Потехина (выпускница 4-й студии) вручает своему учителю Анатолию Зимичеву  его избранные труды, изданные к юбилею ученого.

В апреле 2013 года вышла в свет новая книжка о профессоре Зимичеве – «Доктор Гаос». К прежней добавилось еще несколько глав. И некоторые из них могут представлять интерес использованными в них приемами журналистики, когда, например, всего один задуманный журналистом ход решает судьбу всего произведения. Целиком книга представлена на сайте А.М.Зимичева: http://www.zimichev.ru

Новая книжка об А.М.Зимичеве.

С 22 июня 2016 года мы – в трауре. Анатолия Михайловича с нами нет. Нет одного на всех украшения и авторитета. Но в сердце и мыслях каждого из его учеников и друзей он жив, как никогда...